Круг ворона

КУЗНЕЦ, коваль — в славянской мифологии культурный герой. В легендах о пахоте на чудовищном змее (см. в ст. Пахарь) К. (в украинских преданиях — Божий Коваль) выковывает первый плуг и запрягает в него змея, который пропахивает гигантские борозды — Змиевы валы (древние укрепления в Среднем Поднепровье). Вероятно, с мифом о герое-кузнеце и пахаре связан образ легендарного основателя Киева — Кия: его имя восходит к обозначению палицы — кузнечного молота. В распространенном у восточных и западных славян сказочном сюжете змееборец скрывается от преследующего его змея (змеихи) в кузнице, где К. убивает чудовище молотом или перековывает его в чудесного коня.

В древнерусской «Повести временных лет» (начало XII в.) с греческим богом-кузнецом Гефестом (Феостом) был отождествлен славянский Сварог: Гефест изображен в русской летописи (в соответствии с византийской традицией) земным царем, при котором с неба упали кузнечные клещи и стали ковать оружие. Гефест-Сварог ввел обычай единобрачия (моногамии). Это деяние К. - культурного героя получило отражение в народной традиции, в том числе в восточно-славянском фольклоре: в свадебных песнях К. кует свадьбу; во время святочных гаданий так называемые подблюдные песни о К. предвещали богатство и свадьбу — К. кует свадебный венец, обручальный перстень и т. п. Эротическую символику имеют и свадебные игры в К.: парни, ряженные кузнецами, «подковывали девок»: задирали им ноги клещами, били молотком по приставленной к ступне палочке и т. п. (ср. народный эвфемизм — «подковать девку», т. е. вступить во внебрачную связь, рус., пол.). Характерный фольклорный мотив состязания черта с К. - перековывание старого в молодого и т. п. В южнославянской традиции К. выковывает амулеты, способствующие деторождению.

Кузнечное ремесло в народной традиции считалось высшим умением, искусством, связанным со сверхъестественным знанием, колдовством (вплоть до способности к оборотничеству), в том числе общением с нечистой силой, чертями и т. п.: ср. родственные слова типа русского «козни» и другие обозначения чародейства, колдовства. К. может перековывать голос — из грубого сделать тонкий и т. п. Сверхъестественными способностями и знаниями наделялись и представители других профессий — гончар, плотник, мельник и др.

В восточнославянской традиции святыми покровителями кузнечного искусства считались Кузьма и Демьян (на основании сходства имени «Кузьма» со словом «кузнец»): иногда они сливались в народном сознании в единый образ Кузьмы-Демьяна, Божьего Коваля. В белорусских заговорах золотая кузня Кузьмы-Демьяна стоит прямо на камне Алатыре. В менее распространенном русском поверье кузнецом считается Илья-пророк, который кует громовые стрелы. Ими он преследует чертей, потому черти не любят кузнецов, а молния не ударяет в кузницу.

В.Я. Петрухин

КУЗЬМА и ДЕМЬЯН (Косьма и Дамиан) — христианские святые (дни памяти — 1/14.VII, 17/30.X, 1/14.XI), покровители ремесел, брака, домашней птицы; почитаются также как врачи-бессребреники. Согласно житийной литературе, К. и Д. - родные братья и бескорыстные целители, «просвещают разум к учению грамоте». Одно из первых упоминаний братьев-святых на Руси относится к последней четверти XI в. (новгородские берестяные грамоты).

В восточнославянских заговорах К. и Д. (иногда воспринимаемые как один персонаж) излечивают от зубной боли, кровотечения, грыжи и т. д., защищают людей и скот от колдунов, порчи, сглаза.

Более распространено в народной традиции представление о К. и Д. как о «божьих кузнецах»-змееборцах. В белорусской сказке «Иван Попялов» К. и Д. защемляют язык змеихи раскаленными щипцами и убивают ее. По украинскому поверью, кузнец Кузьма-Демьян сковал людям первый плуг, ухватил клещами за язык змея, истреблявшего людей, запряг змея в плуг и заставил пропахать землю от моря до моря. В некоторых губерниях России считали молот постоянным атрибутом К. и Д. Кузнецы считали К. и Д. своими покровителями, не работали в день памяти святых и к 1.XI выполняли какие-либо «обетные» работы, а вырученные деньги раздавали нищим или покупали на них свечи к иконам К. и Д. В русской традиции этим святым отводили важную роль в заключении брачных союзов. Ср. мотивы свадебных песен с просьбой «сковать свадебку крепку, вековечную, нераздельную», «случить молодых» и свадебные приговоры типа «Кузьма-Демьян, скуй нам свадьбу до белой головы, до седой бороды».

К. и Д. почитались женщинами как покровители семейного очага и супружеского счастья. В день К. и Д. (1.XI) девушки устраивали ссыпки, ссыпчину, братчину (коллективную трапезу из собранных в складчину продуктов), на которые приглашали парней, а в летние Кузьминки (1.VII) замужние женщины собирали братчину. К святым К. и Д. обращались, прося помощи в рукоделии (с 1.XI традиционно начинали прясть зимнюю пряжу). Основным угощением на кузьминских вечеринках были блюда из курятины.

Святых К. и Д. называли еще куриными богами, курятниками, а день их памяти 1.XI — курячьими именинами, кочетятником: в курятниках служили молебны, священник кропил святой водой домашнюю птицу. В этот день резали кур (ср. рус. «Кузьма-Демьян — куриная смерть»), «чтобы птица водилась»; в Курской губ. трапезу в этот день начинали молитвой: «Кузьма-Демьян сребреница! Зароди, Господи, чтобы писклятки водились». За обедом не разрешали ломать куриных костей, чтобы цыплята не родились уродливыми.

Лит.: Гiппiус В. Коваль Кузьма-Дем’ян у фольклорi // Етнографiчний вiсник. Киïв, 1929. Кн. 8. С. 11–51; Макашина Т.С. Святые Косма и Дамиан в русском фольклоре // Живая старина. 1994. № 3. С. 18–21.

О.В. Белова

КУТЬЯ, коливо, канун — ритуальное поминальное блюдо славян, каша, сваренная из целых зерен пшеницы (реже ячменя или других круп, последнее время — из риса), политая медом или медовой сытой. Готовится на поминках по умершему, а также в годовые поминальные праздники (Задушки, Задушницы, «Деды»); К. носят в церковь и на кладбище; едят сами и раздают соседям и нищим за помин души. Обычно К. едят в начале трапезы или в конце ее, оставляют на ночь на столе «для душ умерших». У восточных и западных славян К. обязательно варят в кануны Рождества, Нового года и Крещения, так что в Полесье сами праздники-кануны называются кутья, или Бедная кутья(перед Рождеством), Богатая кутья (перед Новым годом), Голодная (Водяная) кутья (перед Крещением), у русских кутейником называют Рождественский сочельник. «На кутью» у восточных славян приглашали Мороз, диких зверей, у южных славян коливом угощали стихии, души умерших и духов болезней — чтобы задобрить их и обеспечить себе их благоволение и защиту (см. Приглашение). Известны гадания с рождественской К.

М.В.

ЛЕЩИНА, лесной орех — кустарник, плоды, ветки и древесина которого широко используются в продуцирующих целях. Венки из Л. клали на сосуд, в который первый раз доили овец в Юрьев день (у южных славян); из ее веток плели корзину, в которую снимали вылетевший из улья рой пчел, чтобы было больше меда, подкладывали ветки Л. под насест, чтобы курица вывела больше цыплят, втыкали кусочки Л. в одежду новобрачных и плели из ее веток венки для них же, изготовляли из древесины Л. первое веретено для начинающей прясть девочки, чтобы работа у нее спорилась.

Л. широко известна в магии и в качестве оберега. Южные славяне употребляли ее для облегчения родов, для лечения лихорадки, бородавок и многих других болезней. У болгар, поляков, хорватов и словенцев в магии было весьма популярно разжигание огня из веток Л.: это предшествовало магическому ритуалу «гашения горячих углей в воде», проводимого в лечебных целях, а также служило способом распознавания ведьмы, отбирающей у коров молоко: при разжигании такого огня ведьма начинала испытывать мучения. Словенцы во время рождественских гаданий, вызывая на перекрестке нечистую силу, очерчивали себя магическим кругом с помощью ветки Л.

Ветки Л. нашли разнообразное применение в календарных обрядах: словенцы и хорваты использовали их для ритуального стегания людей и скота; поляки, чехи и словаки освящали ветки Л. в Вербное воскресенье, украшали ими жилье на Троицу, с веткой Л. обходил дома полазник.

У южных славян Л. часто выступала в роли дерева. В Боснии известны рассказы о том, что Л. можно было исповедаться, а ее плоды или почки употреблялись вместо просфоры на Рождество и Пасху. Жители Боснии в том случае, если в доме случалась беда, обходили трижды вокруг Л. и просили Бога помочь им. Л. обнаруживает приметы дерева познания: сербы считали, что если положить в рот мясо змеи, жившей под Л., то начнешь понимать язык животных, а если съесть сердце такой змеи, поймешь язык трав.

Во всех славянских традициях Л. относится к тем благословенным деревьям, в которые, как полагали, не бьет гром. Ветки Л., кол, крестики и большие кресты, сделанные из нее, втыкали в поля и виноградники, ставили в углах домов, хлевов и амбаров, жгли лещину при грозе; человек мог чувствовать себя в безопасности, спрятавшись во время грозы под Л., заткнув за пояс ветки Л. или прикрепив их к шапке, поскольку, как считалось, в этом случае дьявол не сможет спрятаться под шляпу от преследующего его грома. Ореховую палку, с помощью которой человеку случалось отогнать змею от жабы, сербы держали в доме, поскольку она отводила любое зло, в том числе разгоняла градовые тучи.

Связь между Л. и громом можно усмотреть и в представлении о том, что наряду с папоротником, цветущим в купальскую ночь, чудотворными свойствами обладает и ветка Л., цветущая также один раз в году: на Благовещение, в Страстной четверг или на Ивана Купалу. Если оторвать такую ветку и идти туда, куда она ведет, можно найти клад, раскрыть водный источник.

Вместе с тем известны поверья о том, что гроза (гром) в одну из летних ночей портит орехи. Они чернеют, червивеют, а чаще сгорают изнутри. Это случается обычно в ночь накануне Ильи, на Купалу, в ночь накануне дня св. Петра и Павла, а у восточных славян — обычно в так называемую рябиновую ночь (летнюю ночь с сильной грозой), часто приходящуюся либо на Купалу, либо на канун Успения Богородицы. См. Ильин день.

По поверьям, Л. прогоняет змей и иных хтонических существ, противостоящих «высшим силам». Прутьями из Л. изгоняли змей 1 марта и на Благовещение и изготовляли из древесины Л. посох для овчара или пастуха. Жители Сербии считали, что прутом Л. легче всего убить змею, поэтому дети, расхаживая босиком по траве, носили с собой палку из Л., полагая, что она защитит их от укуса. У чехов прутом из Л. хозяева били по стенам дома и хозяйственных построек, изгоняя оттуда мышей. См. Дерево.

Л. имеет отношение к области смерти и «тому свету»: плоды Л. были своего рода «хтонической едой»: на святки, т. е. в период, когда среди живых незримо присутствовали души предков, хозяева обязательно рассыпали орехи по полу и кидали в углы (где обитали души), тем самым прикармливая их.

Причастность Л. к области потустороннего, к смерти прослеживается в специфическом ритуале, известном болгарам и сербам. При рождении в хозяйстве ягненка (жеребенка и т. д.) все домашние стремились как можно быстрее поднять его с земли, и первый, взявший его на руки, произносил: «Пусти ореховое, возьми кизиловое». Тем самым только что родившееся животное физически отрывали от хтонической сферы и желали как можно быстрее оставить ее («пусти ореховое») и начать расти и крепнуть («возьми кизиловое»); ср. представления о кизиле как дереве здоровья и крепости.

В фольклорной символике Л. присутствует и эротическая тема. У русских запрещалось ломать лещину потому, что от этого якобы «парней девки не будут любить, а бабы мужиков». В украинских песнях часто фигурирует «ореховая корчма» с красавицей-хозяйкой: такая корчма воспринимается как место веселья, гуляний и внебрачной любви. Плоды и ветки Л. нашли широкое применение в любовной магии. К примеру, у южных славян, если девушка хотела покорить парня, она должна была сорвать молодую ветку Л. и трижды ударить ею парня по спине, после чего он уже не мог бы смотреть ни на кого другого.

Лит.: Агапкина Т.А. Мифология деревьев в традиционной культуре славян: лещина (Corylus avellana) // Studia mythologica Slavica. Ljubljana, 1998. № 1.

T.A. Агапкина

ЛИПА — дерево, во всех славянских традициях почитаемое как святое. У южных славян старые большие Л. традиционно росли вблизи церквей и храмов, особенно древних; под этими Л. устраивались суды, проводились праздники и собрания жителей. Под Л. останавливались крестные ходы во время религиозных процессий по полям, здесь устраивались трапезы и т. п. У словенцев, например, Л., растущая в середине села, была традиционным местом сбора парней, отмечавших свой праздник в день св. Флориана. Здесь зажигались костры, велись разговоры, отсюда же начинался и обычный для праздника обход села, после чего в очагах зажигали новый огонь.

До самого последнего времени у южных славян существовали реальные почитаемые Л. Липа считалась также счастливым деревом, которое не боялись держать около домов и сажать на могилах. Говорили также, что хорошо заснуть под Л. Священный характер дерева обусловил использование древесины Л. для высекания «живого» огня, с помощью которого ежегодно обновляли огонь в домашних очагах.

В связи с этим естественным был запрет трогать почитаемые Л., наносить им ущерб, рубить их, ломать ветки, справлять под ними естественную нужду и т. п. Известно было, что у сорвавшего ветку Л. непременно падет конь, но, если человек вернет ветку на место, конь выздоровеет. Поляки также остерегались срубать Л., полагая, что в противном случае умрет либо сам человек, срубивший дерево, либо кто-нибудь из его семьи. Рассказывали даже о «кровоточащих липах», после срубания истекавших кровью, которая не останавливалась до захода солнца.

В славянской мифологии и фольклоре Л. связана с рядом архаических сюжетов. У русских, например, бытовала легенда о Л., выросшей в три ствола из одного корня: говорили, что в этом месте некогда прохожий изнасиловал и убил девушку, из колена которой и выросло замечательное дерево, оберегаемое местными жителями. Л. - в качестве чудесного дерева — фигурирует также в севернорусской сказке (типа сказки о золотой рыбке): в ней говорится о том, как мужик, который пытался срубить в лесу Л., был остановлен ее голосом: она просила не рубить ее, а взамен обещала выполнить любое его желание: по указу своей жены он вытребовал от нее богатство, но когда попросил сделать так, чтобы его с женой все боялись, Л. превратила их обоих в медведей.

У восточных и западных славян Л. была тесно связана с православным культом и христианскими легендами. Именно она считалась деревом Богородицы; говорили, что на ней отдыхает Богородица, спускаясь с небес на землю. На Л. вешали образки и иконы; на Л. же, согласно преданиям, чаще других деревьев появлялись («являлись») чудотворные иконы. Согласно легендам, Л. прикрыла своими ветвями Богородицу с маленьким Христом во время их бегства в Египет.

Высокий сакральный статус Л. и связь с комплексом положительных значений определили ее использование в качестве универсального апотропея. Повсеместно считалось, что в Л. не бьет молния, поэтому ее сажали у домов и не боялись скрываться под ней во время грозы. Русские вешали крестики из Л. на шею человека, мучимого наваждениями. Они же втыкали во время выпаса скота липовую ветку посредине пастбища для того, чтобы коровы не разбредались далеко и их не могли тронуть звери в лесу. Повсеместно в России считалось, что у ведьмы можно отбить охоту к оборотничеству, если ее ударить наотмашь голой липовой палкой. Так же смелые люди отгоняли от себя привязавшегося к ним черта. Жители Герцеговины во время венчания держали над головами новобрачных липовую ветвь в качестве оберега. Ею украшали дома и загоны со скотом в Юрьев день и на Троицу.

Как и многие другие деревья, Л. играла важную роль в народной медицине: повсеместно на нее переносили разные болезни, забивая в ствол дерева куски одежды больного, его ногти и волосы; окуривали дымом от сожженной древесины Л. больных людей и скот и др.

Т.А. Агапкина

МАК — растение-апотропей. В магической практике чаще используется «самородный» М.-самосейка, который цветет белым цветом в отличие от полевого М. с красными цветами. Главная культурная функция М. связана с его способностью противодействовать нечистой силе: пока демон не соберет множество рассыпанных маковых зернышек, он, по поверьям, не может двинуться дальше и нанести вред. В заговорах и проклятиях выражения «рассыпаться маком» или «сесть маком» означают «исчезнуть, погибнуть, пропасть» (восточные славяне), «сеять мак между людьми» — «сеять вражду» (поляки). Иногда защитные функции М. объяснялись его снотворными свойствами (см. Бессонница), способностью усыпить нечистую силу и опасность.

М. считался действенным оберегом от ходячего покойника: его клали в гроб покойнику, подозреваемому в знахарстве, сыпали М. в могилу и вокруг могилы самоубийцы, висельника, колдуна, приговаривая: «Тогда в дом войдешь, когда этот мак соберешь (пересчитаешь, съешь)» (Украина, Польша). Украинцы на Карпатах М.-самосейкой, лежавшим на столе в Сочельник, осыпали всю усадьбу, идя по солнцу, чтобы предотвратить посещения вампира. Во время похоронной процессии бросали М. вслед гробу, сеяли его по дороге от дома до кладбища.

М. осыпали угол, где лежала роженица с новорожденным (чехи, словаки). В свадебных обрядах сыпали М. в чулок невесте (Воронежский край), давали новобрачным с собой маковую головку для защиты от колдунов и дурного глаза. М. сыпали в хлеву и вокруг хлева с приговором: «Кто этот ведюк (белый мак) соберет, тот от моей коровки спор заберет»; после отела осыпали корову и теленка с теми же словами (Полесье, Закарпатье, Словакия, Хорватия). Украинцы отелившейся корове просверливали рог, сыпали туда освященный М. и забивали осиновым колышком; к правому рогу коровы привязывали узелок с ладаном и самосейным М. В Сочельник хозяева обходили с рождественским хлебом, медом и М. двор и густо посыпали около коровника «диким» М., «щоб вiдьми, його визбираючи, не могли приступити до худоби». М. защищал также людей и скот от змей: в канун годовых праздников обсевали, окуривали маком хату, клали его на окно, чтобы змеи не заползали в дом; осыпали М. корову, чтобы ее не укусила змея.

С помощью М. можно было распознать ведьму, для чего надо рассыпать по дороге, где ходит скот, «самородный» М.: тогда у ведьмы, которая отбирает молоко чужих коров, своя корова будет доиться молоком с червями (брестское Полесье). По другим поверьям, корова ведьмы не сможет перейти через рассыпанный М. и с ревом повернет назад.

В обрядах вызывания дождя множество маковых зерен уподобляется каплям дождя, поэтому при продолжительной засухе М. сыпали в колодец или в три колодца, в девять колодцев; набирали М. в рот, бежали к колодцу и высыпали его; завязывали М. в узелок и на нитке спускали в колодец, а когда начинался дождь, вытаскивали. Это делала вдова, старые женщины или дети (Волынь, Галиция, Полесье). По мнению некоторых исследователей, персонификацией М. можно считать мифического Макара или Макарку, к которому в Полесье обращаются с просьбой о даровании дождя.

В продуцирующей магии и гаданиях множество маковых зерен ассоциировалось с изобилием и богатством. Словаки в первую купель девочки сыпали М., чтобы у нее было много ухажеров; чехи в Сочельник кормили кур маком, надеясь получить от них столько яиц, сколько зерен М. склюет курица.

М. входил в состав ритуальных трапез, в том числе рождественских и поминальных, а также был известен как добавка к постовым печениям, например на Украине пекли коржи с М. на Ивана Купалу, на Маккавеев (1 августа) и в другие дни.

Широко распространенная хороводная игра «Мак», воспроизводящая процесс выращивания М., имеет магическое продуцирующее значение (См. «Житие растений»).

Лит.: Судник Т.М., Цивьян Т.В. Мак в растительном коде основного мифа (Balto-Balcanica) // Балто-славянские исследования. 1980. М., 1981.

В.В. Усачева

МЕД — поминальное и жертвенное блюдо, символ здоровья, благополучия, «сладости» жизни, красоты, счастья. Ср. мотив медового источника у мирового дерева.

М. считается пищей душ умерших. В похоронной обрядности из М. и с М. готовят кутью, коливо, канун (хлеб, накрошенный в воду, подслащенную медом), сыту (разведенный в воде М.), кисель; им мажут блины и ритуальные хлебы, добавляют его в пиво и брагу. М. и кутью с М. обязательно подавали на поминках.

М. и медовые кушанья готовили на праздники, связанные с культом предков: на святках, особенно в Сочельник, и на Рождество, на Пасху, в Страстной четверг, на Вознесение, Троицу и др. У белорусов на Радуницу поливали могилы водкой и медовой сытой.

М. с рождественского стола хранили весь год, т. к. он обладал лечебными и апотропейными свойствами: им лечили горло, ожоги, раны, мазали новокупленную скотину, чтобы она хорошо велась (словац., хорват.); давали стельной корове (укр. закарпат.). По мнению болгар, М. способен отвращать магию, сглаз. Верили, что М. оберегает от змеиных укусов. Поэтому М. или хлеб с М. ели натощак сами и давали скоту в Вербное воскресенье или Страстной четверг (морав.); давали скоту в Сочельник (словац.); мазали М. и маслом вымя и морду коровам (Верхняя Краина); мазали М. лоб всем домочадцам ради оберега (словац.)

М. присутствовал в обрядовых жертвоприношениях духам и христианским святым. В сочинении XII в. «Вопросы Кирика» сказано: «Аще же Роду и Рожанице крають хлебы и сиры и мед?» У болгар после рождения ребенка М. оставляли для угощения орисниц, для умилостивления злых духов, вредящих роженицам. М. входил в состав ритуального угощения участников родин и крестин, в первую очередь роженицы и кумовьев. Его добавляли в воду при первом купании новорожденной девочки, мазали М. детей.

Ярко выражена жертвенная и апотропейная функция М. в обычаях дней св. Екатерины (4.XII), св. Варвары (6.XII), св. Харлампия (10.II) и др., празднуемых ради здоровья и в честь Оспы и Чумы. Болгары печенье, хлебы или кашу, помазанные М., раздавали детям, прохожим, оставляли на крыше, на воротах — в жертву болезням. Чтобы излечиться от болезни, насланной вилой, больной приносил ей в дар М. (серб.).

У русских М. жертвовали св. Илье (вятск., орлов.), в Ильин день пасечники угощали всех М. У болгар медом мазали рот жертвенного барашка, предназначенного для св. Георгия; на Руси — голову лошади, приносимой в дар водяному.

В восточной и южной Сербии М., вино и масло лили на бадняк, смазывали М. место рубки бадняка или оба его края. В Болгарии сами деревья и срубленный бадняк мазали воском, елеем и М.

М. клали в основание нового дома, мазали им четыре угла комнаты (пол.).

В свадебной и родинной обрядности М. символизировал плодовитость и «сладкую» жизнь. Каравай мазали сверху М. (бел., болг.), замешивали для него тесто в корыте, смазанном М. (серб.), добавляли М. в тесто (чеш.). Во время свадьбы угощали М. новобрачных (серб., бел., словац.); мазали М. губы жениху и свекрови (болг.), лоб дружкам и подружкам, чтобы они скорее вступили в брак (словац.); М. и маслом на свадьбе мазали волосы невесты (пол.), притолоку и косяки дверей (болг., серб.).

М.М. Валенцова

МЕЛЬНИК — в народной культуре персонаж, который знается с нечистой силой, прежде всего с водяным. У восточных славян считалось, что для того, чтобы поставить мельницу, нужно было принести жертву водяному: о мельниках рассказывали, что они заманивали прохожих и толкали их в омут или под колесо мельницы — иначе утонет сам М.; М. продавал душу водяному и т. п. Мельники приносили жертвы водяным, бросая в воду дохлых животных, хлебные крошки и т. п.; по праздникам лили в воду водку; в Белоруссии при заморозках опускали под мельничное колесо кусок сала, иначе водяной слижет смазку с колеса; под дверь мельницы закапывали живьем черного петуха, а в самой мельнице держали животных черного цвета (петуха и кошку). Хозяин ветряной мельницы бросал в воздух несколько пригоршней муки, чтобы подул ветер.

В русских быличках М. ловит водяного, заскочившего к нему в лодку в виде рыбы, набросив на него крест, и отпускает, взяв обязательство не размывать мельницу. М. может гостить у водяных духов, водяные же — превращаться в парней и добиваться любви мельничих.

В русской святочной игре в мельницу («с мельницей ходить», «жернов возить») участвуют ряженые М. и черт, который портит «мельницу», но его прогоняет заклинаниями М. Святочная «мельница» по своей эротической символике близка «кузнице» (см. Кузнец): чтобы смазать «мельницу», поддевают девкам палками подолы, «мельницу» изображает старик, на голый зад которого кладут решето, и т. п. Ряженый М. мог «перемолоть» старика в молодого (ср. «кузнеца» или черта, который перековывал старых в молодых).

Вода с мельничного колеса считалась у сербов целебной: на Юрьев день они купались в ней, чтобы все вредное «отпало» от тела так же, как вода отскакивает от мельничного колеса.

В разрушенной мельнице обитают черти: в украинских быличках черт, прикинувшись М., зазывает мужиков на такую мельницу молоть; он мелет быстро и бесплатно, но мука оказывается перемешанной с песком. Мельница — обитель русалок, которые расчесывали волосы, сидя на мельничном колесе, вертелись вместе с ним, портили жернова и плотины.

М., связанный со стихией воды, как и кузнец, гончар (связанные, соответственно, с огнем и землей — глиной), относился к группе мифологизированных персонажей, обладающих особым умением, обитающих на границе освоенного людьми жилого пространства (за пределами села, у воды) и наделяемых сверхъестественными, в том числе колдовскими, способностями.

В.Я. Петрухин

МЕСЯЧНЫЕ — в народных представлениях состояние, когда женщина считалась «нечистой» и подвергалась изоляции. Основные названия М. (как показателя не только этого состояния, но и в целом периода расцвета в жизни женщины) связаны с красным цветом, красотой и цветением, ср. цвет, цветет, краски, Червоний Iван и т. п. У восточных славян известны предания о происхождении М. Рассказывают, что Богородица, родив Христа, положила свою окровавленную рубашку в горшок и велела служанке, не открывая его и не разглядывая рубашки, бросить горшок в реку; любопытная служанка открыла горшок, заболела сама, и с тех пор все женщины раз в месяц болеют тем же.

При наступлении половой зрелости мать девушки мазала ей кровью щеки или брови или слегка била ее по лицу, чтобы девушка была красива, румяна, чтобы ее любили парни и т. д. При появлении первых регул в некоторых местах девушки должны были прятаться в укромном месте, откуда могли появляться, лишь закрывшись с головой.

Появление регул отражалось в изменении одежды девушки (появление нижней юбки, фартука), украшений, манеры поведения, походки. В России при первых М. в гости к девушке собирались все женщины села, пировали и, расстелив на полу рубашку девушки, плясали на ней или устраивали девушке символическую свадьбу, отмечая ее переход в группу молодежи брачного возраста. Из старших девушек выбирали для нее «жениха» и «невесту» и оставляли их на ночь вдвоем — молодиться.

Окончательное прекращение М. (когда женщина «теряла свой цвет», «переставала цвести») также переводило ее в иную возрастную категорию и изменяло характер участия в социальной и ритуальной жизни (например, женщина могла стать повитухой).

Поведение женщины во время М. регламентировалось строгими запретами. Кровь от М., как и после дефлорации и родов, а также женское белье тщательно скрывались от посторонних глаз, иначе это могло бы повредить женщине (М. станут нерегулярными, длительными и болезненными, или, напротив, их могут «украсть»), а также потому, что эту кровь могли использовать для порчи; воду после стирки белья выливали там, где никто не ходит, и т. д. Категорически запрещались половые сношения, поскольку они могли привести к тому, что родившийся ребенок станет вампиром, волколаком, ведьмой.

Женщине во время М. запрещалось посещать церковь, ходить на кладбище и показываться перед иконами (или мыть их), пить святую воду, есть или печь просфоры. Ограничению подвергалась сфера общения женщины и ее ритуальные функции: она не могла быть крестной матерью, а также участвовать в праздничных трапезах, совершаемых в первые дни жизни новорожденного (в такие дни под порог дома подкладывали железные предметы, чтобы «нечистые» женщины, перешагнув через них, лишались своей вредоносности).

Во время М. запрещалось принимать участие в севе и пахоте, сажать, полоть и собирать овощи, виноград, плоды с деревьев, сидеть на мешках с зерном (нарушение запретов грозило гибелью урожая от полевых вредителей и непогоды), а также переступать через домашних животных, приближаться к пасеке и т. д. Строго возбранялось приближаться к охотничьему и рыболовному инвентарю, чтобы не «испортить» его. «Нечистой» женщине нельзя было квасить капусту и солить огурцы и сало, печь праздничные пироги, стирать чужую одежду (человек, ее надевший, заболеет), сновать и ткать (одежда и полотно будут непрочными), изготавливать глиняные формы для выпечки хлеба (они будут биться, в них не станет удаваться хлеб) и т. д.

В славянской магии с помощью рубахи, которую женщина носила во время М., или воды, в которой ее стирали, предотвращали беременность (лили эту воду на каменку в бане или в печь), привораживали мужчин (давали кровь в питье и пище), наводили порчу (подливали воду в сад или в хлев) и т. п.

Лит.: Агапкина Т.А. Славянские обряды и верования, касающиеся менструации // Секс и эротика в русской традиционной культуре. М., 1996.

Т.А. Агапкина

МИРОВОЕ ДЕРЕВО, древо жизни — в славянской мифологии мировая ось, центр мира и воплощение мироздания в целом. Крона М. д. достигает небес, корни — преисподней.

Образ М. д. характерен для русских загадок и заговоров. Ср. загадку о дороге: «Когда свет зародился, тогда дуб повалился, и теперь лежит»; этот образ объединяет разные — вертикальные (дерево от земли до небес) и горизонтальные (дорога) координаты мира. М. д. воплощает не только пространственные, но и временные координаты; ср. загадку: «Стоит дуб, на дубу 12 сучьев, на каждом сучке по четыре гнезда» и т. д. — о годе, 12 месяцах, четырех неделях и т. д. В заговорах М. д. помещается в центре мира, на острове посреди океана («пуповине морской»), где на камне Алатыре стоит «булатный дуб» или священное древо кипарис, береза, яблоня, явор и т. п. На М. д. в заговорах обитают святые — Богородица, Параскева и др.; у корней дерева — демонические и хтонические существа: прикован на цепи бес, обитает в гнезде («руне») змея (Шкурупея) и т. п.

В свадебном фольклоре и «вьюнишных» песнях (исполнявшихся для молодых — «вьюнцов») образ М. д. воплощал плодородие живой природы, древо жизни: в кроне свивает гнездо соловей, в стволе — пчелы, приносящие мед, у корней — горностай, выводящий малых деток, или сами молодые, супружеская кровать; возле «трехугодливого» дерева стоит терем, где происходит пир и приготовлены «медвяны яства» (мед — пища бессмертия во многих традициях). Мотив медового (молочного и т. п.) источника у мирового дерева сопоставим с мотивом райского дерева, плывущего по реке (Дунаю). В восточнославянском фольклоре образ М. д. непосредственно связан со свадебным обрядом: жених должен ставить коней не у «несчастливого дерева» калины, а у счастливого явора, где пчелы приносят мед, стекающий к корням, чтобы напились кони, у корней обитают бобры, в кроне — сокол и т. п. Для образа М. д. в южнославянском фольклоре характерна поляризация вершины (где обитает птица — символ молодых и т. п.) и корней со змеиным гнездом.

В традиционной культуре успех любого обряда ставился в зависимость от того, насколько выполняемый ритуал соответствует общей картине мира: отсюда важность образа М. д., воплощающего эту картину, как в фольклоре (будь то заговор или свадебная песня), так и собственно в обряде. Ср. использование обрядовых деревьев, символов мировой оси, во время свадьбы (см. Дерево), строительства дома (когда обрядовое деревце помещалось в центре планируемой постройки) и т. д. вплоть до позднейших обычаев устанавливать рождественскую (новогоднюю) елку и т. п. У сербов символом благополучия всего села считалось священное дерево — «запис» с вырезанным на нем крестом; в старину у этого дерева совершали жертвоприношения (см. Жертва), кровью кропили корни, ствол и вырезанный крест. С символикой М. д., помимо обрядового деревца, связаны многочисленные обрядовые предметы: рождественское полено — бадняк у южных славян, ритуальный хлеб, каравай и др. Всякий обряд, таким образом, совершался в моделируемом центре мироздания, у М. д., и повторял акт сотворения мира, обновления космоса (в Новый год и др. календарные праздники), обновления социальной жизни (свадьба и др. семейные обряды) и т. д. В фольклоре образ М. д. может заменяться образом столпа, «бруса» (ср. загадку о дороге: «Лежит брус во всю Русь»), горы (ср. русскую поговорку: «Мир — золотая гора») и т. п.

В средневековых апокрифах, повлиявших на сложение славянской народной картины мира, передается, в частности, миф о сотворении мира, где земля держится на воде, вода — на камне, камень — на четырех китах, киты — на огненной реке, та — на вселенском огне, а огонь — на «железном дубе, посаженном прежде всего другого, и все корни его опираются на Божью силу» («Разумник», апокрифический текст X–XI вв.). В «Легенде о крестном древе» пресвитера Иеремии (Болгария, X в.) Моисей сажает у источника дерево, «сплетенное» из трех деревьев (ели, кедра и кипариса), — прообраз Троицы; из этого дерева, по многим пророчествам, должен быть сделан крест для распятия Христа. Соломон повелел срубить дерево, чтобы поместить в Храм, но оно не уместилось в Храме и было выставлено снаружи. Когда пришло время распятия, дерево распилили на три части: из нижней — корневой сделали крест для Христа, установив его на Голгофе, где была погребена голова Адама; кровь Спасителя, излившись на голову, спасла душу первочеловека. Кипарис — крестное дерево в русском фольклоре, «всем деревьям отец», растущее на святых Сионских горах; к этому дереву, согласно духовным стихам, выпадает Голубиная книга, повествующая об основах мироздания.

В древнерусских апокрифах о Соломоне дерево с золотыми ветвями, месяцем у вершины, нивой у корней символизировало идеальное государство, где месяц — царь, нива — православное крестьянство. Ср. русскую загадку: «Стоит древо, имеяй на себе цветы красные, а на древе сидит птица и щиплет со древа цветы красные и мечит в корыто. Цветов не наполняется, а красные цветы с древа не умаляются»; древо — весь мир, цветы — «человецы», корыто — земля, птица — смерть; сколько смерть похитит, «толико и родится в мир».

О мотивах райского древа и древа жизни см. также в статье Рай.

Лит.: В.Я. Петрухин. Древо жизни// Живая старина. 1997. № 1. С. 8–9 (там лит.); Его же. «Перебранка» на мировом древе: к истокам славянского мифологического мотива // Славянские этюды. Сборник к юбилею С.М. Толстой. М., 1999. С. 340–348.

В.Я. Петрухин