Круг ворона

ПОГРЕБЕНИЕ ВТОРИЧНОЕ — обряд, распространенный в некоторых южно-славянских регионах: южной Македонии, юго-восточной Сербии, некоторых р-нах Боснии, Герцеговины и Далмации, северо-западной Словении, спорадически в Хорватии, северной и юго-восточной Болгарии, а также в греческой Македонии, православной Албании и Румынии. Обряд состоит из нескольких частей: раскапывают могилу (через три, пять, семь, реже девять и более лет), иногда в определенные календарные сроки (часто в одну из поминальных суббот); вынимают кости, очищают и моют их, поливают вином, складывают в определенном порядке в чистое полотно или горшок, относят в церковь; на следующий день совершают полный церковный ритуал погребения и зарывают кости в могилу (иногда их относят в костницу). Манипуляции с костями могут совершать и без специального разрывания могилы, а по случаю нового погребения в ту же могилу. Обряд чаще всего объясняют необходимостью проверить, не превратился ли покойник в вампира (об этом свидетельствует, по поверьям, нетленность тела); если вампиризм устанавливался, то принимались защитные меры: труп сжигался или пробивался колом из боярышника. По другим представлениям, могилу раскапывали, чтобы еще раз увидеть покойника и воздать ему последние почести. У словенцев особым почитанием пользовался череп покойника.

Свидетельства о П. в. сохранились с XIII в. Несмотря на запреты и суровые меры, принимавшиеся церковью для искоренения этого обычая, он дожил до XX в. и кое-где фиксировался еще в 50-е гг.

С.М. Толстая

ПОХОРОНЫ, похоронные обряды — в народной культуре важнейший комплекс семейных обрядов, завершающих жизненный цикл. Как ритуал «перехода» (на «тот свет») П. сходны по структуре и символике с другими обрядами жизненного цикла — родинными и свадебными (см. Брак).

Похоронные обряды начинались с момента приготовления к смерти, переодевания умирающего, которому давали в руки горящую свечу; в случае трудной агонии — расставания души с телом открывали двери, окна, печную заслонку, ломали конек крыши (подобные действия у восточных и южных славян совершали и при трудных родах — расставании ребенка с материнским чревом). На Русском Севере при умирающем ставили чашку с водой, чтобы душа омывалась.

О смерти оповещали родственников и односельчан, тогда же начиналось оплакивание, причитание. Принято было выливать всю воду, имевшуюся в доме, занавешивать зеркало (закрывать вход на «тот свет»). Покойника обмывали, переодевали в смертную (белую) одежду, которую предварительно лишали всех застежек и др. металлических частей. Девушку, умершую до вступления в брак, хоронили в свадебной одежде, у украинцев ее гроб сопровождал «жених» — таким образом в обряде преодолевалось нарушение жизненного цикла (см. Похороны-свадьба).

Особые обряды сопровождали изготовление гроба и помещение в него покойника, ритуальных предметов и т. п.; на место, где лежал покойник, клали оберег — топор, камень, дежу, украинцы разбивали на этом месте горшок, южные славяне забивали гвоздь, на Русском Севере бросали камень вслед покойнику, «чтобы остальные были живы» (об оберегах см. в статье Вампир). До самих похорон приняты были ночные бдения при покойнике, в том числе (на Западной Украине и в других регионах) «игры при покойнике» («веселые поминки»), включающие карнавальные действа и восходящие к дохристианским обычаям тризны и т. п.

Похороны совершались на третий день, гроб несли в церковь и к месту погребения на руках или в телеге, иногда на санях (см. также статью Могила); сани и телегу могли переворачивать после П. (как и другие предметы в доме покойника), «разделяя» таким образом мир живых и «тот свет» (ср. Переворачивание предметов). Избу после выноса покойника выметали, иногда осыпали пол зерном. У восточных и южных славян все этапы П. сопровождались причитаниями (бел. голошение и т. п.), описывающими, в частности, дорогу покойника на «тот свет». По возвращении с кладбища устраивали поминки («тризну») с ритуальными блюдами (горох, блины, кутья), для покойника клали ложку (под скатерть) и хлеб, совершали также обряд «поисков покойника»: обход жилых и хозяйственных построек. Поминки совершали также через день, через неделю, на сороковой день (когда душа окончательно расставалась с телом) и через год после П. О поминальных обрядах см. также в статьях «Деды», Радуница. См. также Похороны животных.

Лит.: Этнография восточных славян. М., 1987. С. 410–416; Невская Л.Г. Балто-славянское причитание. М., 1993; Причитанья Северного края, собранные Е.В. Барсовым. СПб., 1997. Т. 1–2; Живая старина. 2000. № 1. С. 2–27.

В.Я. Петрухин

ПОХОРОНЫ ЖИВОТНЫХ, предметов и др. — магический ритуал, воспроизводящий погребальный обряд. Имеет охранительный или «отгонный», реже — продуцирующий характер. Объектом таких «похорон» могут быть чучела мифических персонажей — Масленицы, Зимы, Смерти, Костромы, Ярилы, Кузьмы-Демьяна, Марены, Германа; широко распространены похороны животных, птиц и насекомых — кукушки, соловушки, воробья, мух, пауков, тараканов, клопов, вшей, лягушки, рака, ужа и др.; символических предметов — стрелы, сулы, контрабаса и др. В ритуалах этих «похорон» имитируются основные действия и элементы погребального обряда: смерть (убиение, умерщвление, в том числе потопление и повешение кукол, чучел, птиц, насекомых, животных; разыгрывание смерти участником обряда, изображающим Масленицу, Кузьму-Демьяна и т. п.); обряжение в смертную одежду; прощание с покойником, отпевание, оплакивание, голошение; похоронная процессия, рытье могилы, собственно погребение (закапывание в землю), поминки. В них воспроизводятся также основные реалии погребального обряда: покойник (соломенная, тряпичная, глиняная и т. п. кукла, чучело; деревце, трава, веник, живой человек, исполняющий роль покойника; убитый зверек, птица, насекомое; символический предмет — лента, шпилька, монета, букетик цветов); саван (рогожа, лоскут), гроб (корыто, ящик, коробка, носилки), могильная лопата (палка), могила (ямка), кладбище (огород, поле), поминальная еда.

В Полесье во время засухи, чтобы вызвать дождь, ловили и убивали лягушку, обряжали ее, т. е. заворачивали в какой-нибудь лоскут, клали в спичечный коробок, голосили по ней, как по покойнику: «Ой, жабка наша померла, ой, ой!», причем нужно было по-настоящему плакать, лить слезы. На Ровенщине хоронили рака: ловили рака, выкапывали ямку-«могилу», ставили над ней крестик, плели веночки и голосили: «Наш раченьку, да наш батеньку, да наш соколеньку, да як мы тебе хоронимо…». С той же целью вызывания дождя убивали ужа, гадюку или насекомое (медведку) и подвешивали на забор или на ветку, иногда поливали водой и т. д.

В Калужской губ. «хоронили Масленицу»: делали из соломы большую куклу, надевали на нее рубаху и сарафан, на голову повязывали платок; женщины, одна из которых изображала попа с кадилом, вели ее под руки по деревне, а затем сажал и на носилки и накрывали пеленкой. Пройдя до конца деревни, участники процессии раздевали куклу, разрывали ее на части и разбрасывали солому; «поп» размахивал кадилом, кричал «Аллилуйя!», а похоронная процессия пела песни.

С.М. Толстая

ПОХОРОНЫ-СВАДЬБА — обычай устраивать символическую свадьбу во время похорон молодых людей, не успевших вступить в брак. По народным поверьям, умерший, который при жизни не обрел своей супружеской пары, не мог перейти на «тот свет» и был обречен скитаться в земном мире. Наряду с теми, кто умер не окрещенным и не получившим имени, с теми, кто согрешил, покончив жизнь самоубийством, неженатые и незамужние парни и девушки включались после смерти в категорию «нечистых» покойников, души которых становились вредоносными демонами. Чтобы предотвратить это, родственники внебрачных умерших при их похоронах устраивали видимость «свадьбы»: обряжали покойника в свадебный наряд; плели венок и украшали свадебное деревце; пекли такой же каравай, как на свадьбе; на похороны приглашали музыкантов и гостей, которые пели свадебные песни.

Еще в начале XX в. украинцы и белорусы практически всегда смотрели на похороны девушки как на ее «замужество», т. е. одевали умершую, как под венец. Ее родня раздавала участникам похорон подарки, как на свадьбе. Иногда для покойницы избирался из числа ее знакомых «жених», который шел в свадебном наряде за гробом. У западных славян при похоронах девушки плели два венка: один надевали на голову умершей, а другой символизировал ее жениха — его бросали в могилу или вешали на могильный крест. В Восточной Сербии подобные обряды фиксировались еще в 50-е гг.: в окрестностях Петровца при похоронах жениха, уже сговоренного к свадьбе, устраивали так называемую «мертвую свадьбу»: после похорон юноши «венчали» его оставшуюся в живых невесту с одеждой умершего. Случалось, что на роль условной «невесты» приглашали какую-нибудь сельскую девушку и при похоронах еще не обрученного парня. В Тимочкой Крайне (Сербия) ряженая «невеста» несла в траурной процессии два венка, один из которых она бросала в могилу, а второй была обязана носить еще какое-то время после похорон. На таких похоронах обычно играла веселая музыка, а на могиле исполнялся обрядовый хоровод («хоровод по мертвому»). Такие же ритуальные формы похорон-свадьбы были известны на всей территории Болгарии.

Условным партнером умершего в ритуале символического венчания иногда выступало растение или камень. Так, в Михайловградском крае Болгарии отмечен обычай венчать неженатого умершего с камнем: при похоронах юноши слева от него клали камень, обвязанный женской косынкой, а при похоронах девушки справа от нее размещали камень с надетой на него мужской шапкой. В других вариантах обряда юношей венчали с камнем, а девушек — с сухой веткой ежевики. Известны также случаи, когда брачным партнером умерших молодых людей выступала верба или фруктовое дерево.

Древнейшим упоминанием об обычае похороны-свадьба является свидетельство арабского путешественника Масуди (X в.), который сообщал, что на Руси при похоронах неженатого человека его до погребения «женили».

В славянском песенном фольклоре смерть молодого героя часто описывается как «свадьба» или «венчание» с сырой землей или с могилой; если герой тонет в реке, то женой его называется речная волна, сватами и гостями — рыбы и т. п. В похоронных причитаниях по неженатым подробно разрабатываются мотивы выбора невесты для умершего, свадебных приготовлений, похороны называются «невеселой свадебкой», у покойника спрашивают, к какой девушке он отправился свататься, и т. п.

Лит.: Зеленин Д.К. Восточнославянская этнография. М., 1991. С. 347; Соколова В.К. Об историко-этнографическом значении народной поэтической образности: Образ «свадьбы-смерти» в славянском фольклоре // Фольклор и этнография: Связи фольклора с древними представлениями и обрядами. Л., 1977. С. 188–195; Байбурин А.К., Левинтон Г.А. Похороны и свадьба // Исследования в области балто-славянской духовной культуры: Погребальный обряд. М., 1990. С. 64–98.

Л.Н. Виноградова

ПРОКЛЯТИЕ — в славянской традиции словесный ритуал, имеющий целью нанести урон определенному адресату (в противовес благопожеланию). По народным поверьям, П. распространяется на девять поколений. Результатом П. считаются трагические события в жизни, невозможность вступить в брак, бесплодие, рождение в семье уродов, смерть младенцев, болезни и пр.

Действенность П. зависит от многих обстоятельств: субъекта, объекта, времени («добрый» и «недобрый» час, будни-праздники) и места произнесения. Наиболее суровым считается родительское П., которое особенно опасно для малых детей. Полагают, что если мать скажет ребенку (особенно некрещеному или такому, который, отказавшись от материнской груди, снова стал сосать): «Чтоб ты пропал от моей головы», то он обязательно убьется, утонет или попадет во власть нечистой силы, превратится в русалку, лешего и др. Если беременная произносит П., оно переходит на ее ребенка. Чтобы нейтрализовать действие П., «пересылают» угрозу на говорящего («Из твоих уст тебе на голову»), а также совершают паломничества, служат молебны. Наоборот, чтобы П. сбылось, мужчина, произнося формулу, снимает шапку.

Содержание П. - это пожелание смерти, болезней, бедности, неудачи, раздоров в семье и пр.: «Чтоб он себе шею сломал»; «Чтоб у него дитя сгинуло!» (полес.); «Чтобы тебя земля не приняла!» (болг.). Осуществить П. призваны святые, Бог, Богородица или демоны, персонифицированные болезни, светила, вода, огонь: «Каб цебя пярун треснув!» (бел.) и др.

Общее значение П. может выражаться конкретно или метафорически. П. с мотивом гибели называют ее многочисленные причины (от нечистой силы, диких зверей, грома, огня, воды) или реалии и действия похоронной обрядности: «Чтобы я у тебя на поминках кутью ел».

Разновидностью П. является народная анафема, которая отличается от церковной по месту, действиям и текстам (с упоминанием имени виновника несчастья или без, ср. сербские проклятия: «Будь проклят Голуб Цецея!»; «Будь проклят тот, кто поджег дом!»). Анафема может сопровождаться ритуальными актами, например бросанием камней, в том числе на могилу уже умершего человека.

Некоторые П. утрачивают свои ритуальные свойства и переходят в брань или в слова-паразиты.

Фольклорные тексты нередко строятся на мотиве сбывшегося П. Проклятые заболевают, умирают или превращаются в птиц, зверей, деревья, травы и пр. Этиологические легенды объясняют особенности животных (черепахи, крота и пр.) и растений (осина, бузина и пр.) П., произнесенными человеком, Богородицей, Богом, святыми. Много сказок и быличек повествуют о судьбе проклятых, заклятых и их чудесном освобождении.

И.А. Седакова

ПРОЩАНИЕ — 1. ритуал, совершаемый при расставании людей друг с другом (в том числе и с умершими); 2. обрядовая просьба о прощении, которая может быть обращена не только к живым, но и к умершим, а также к земле, воде и другим природным стихиям и объектам.

У восточных славян П. при расставании подразумевало взаимное прощение грехов (в связи с этим «прощай!» до сих пор употребляется при расставании надолго или навсегда в отличие от «до свидания!»). Ежегодно следовало просить прощения друг у друга в воскресенье перед Великим постом, которое потому и называлось «Прощеное воскресенье». Даниил Принтц фон Бухау (1570-е гг.) сообщает, что под вечер русские «взаимно посещают друг друга, многими поцелуями испрашивают прощения в обидах, если какие-нибудь случились, и по причине Великого поста, в который умирают для мира, прощаются при многих лобызаниях». Согласно описаниям начала XX в., прощаться приходят младшие к старшим, нижестоящие к вышестоящим. Прощаются только родственники или близкие знакомые. Придя к старшему, младший кланяется ему в ноги, иногда же довольствуется простым поклоном, говоря: «Прости меня, Христа ради, если в чем согрешил против тебя». На это старший отвечает: «Меня прости, Христа ради». После этого оба целуют друг друга. В Прощеное воскресенье ходили также на кладбище «прощаться с родителями» (см. Масленица).

Взаимное прощение и утверждение обоюдной любви характерно и для ситуации П. с умершим. По словам П. Петрея, наблюдавшего русские нравы начала XVII в., «подходят к гробу родители покойного, братья, сестры, жена, дети, друзья, родные и все присутствующие, целуют его на расставанье, прощаются с ним, потому что дольше ждать ему нечего, а пора и в дорогу». У всех славян считалось обязательным, чтобы умирающий попрощался с близкими, попросил у них прощения, примирился с теми, с кем был в ссоре; присутствующие тоже просили прощения у умирающего. Невозможность проститься с отсутствующим родственником считалась одной из причин тяжелой агонии.

Еще в начале XX в. во Владимирской губ. старики перед смертью ходили в поле или просили отнести их туда «с землей и с вольным светом проститься». На поле старик вставал на своем участке на колени и с крестным знаменьем клал четыре земных поклона на все четыре стороны. Прощаясь с землей, говорили: «Мать-сыра земля, прости меня и прими!», а прощаясь с вольным светом: «Прости, вольный свет-батюшка!»

Чтобы излечиться от болезни, «приставшей» где-нибудь в дороге, русские отправлялись на перекресток или на то место, где приключилось несчастье, и говорили: «Прости, матушка-сыра земля, раба Божия такого-то!». Аналогичным образом «прощались» и с водой. В Воронежской губ. при боли в спине или пояснице кланялись трижды земле, говоря: «Прости меня, матушка-земля, в чем я согрешил». В Ярославской губ. если в дороге заболит рука или нога, то говорят: «Мать-сыра земля, прости меня, Христа ради: не ты на меня нашла, а я на тебя, без молитвы».

Во Владимирской губ. существовал обряд П. с землей перед исповедью. Отправляясь на исповедь, старушка предварительно «прощалась» с домашними, причем кланялась каждому члену семейства и говорила: «Простите меня, Христа ради!» После этого шла за ворота на улицу и крестилась, обернувшись к часовенке; потом творила поклоны на четыре стороны, прося прощения у «хрещеного люда». Во второй раз женщина творила поклоны на четыре стороны, но уже «свету вольному», причем произносила: «Уж ты, красно-ясно свет солнышко, / Уж ты, млад-светел государь месяц, / Вы часты звезды подвосточныя, / Зори утренни, ночи темныя, / Дробен дождичек, ветра буйные, / Вы простите меня грешную, / Вдову горюшную, неразумную…» Далее старушка шла на задворки, кланялась там «матушке-земле», становилась на колени, умывала землей себе руки и причитала: «Еще раз, моя питомая, / Испрошу у тея благословеньица, / Благословеньица со прощеньицем, — / Что рвала я твою грудушку / Сохой острою, расплывчатой…» В покаянном стихе, записанном там же, просят прощения у солнца красного, месяца, звезд, темной ноченьки, буйных ветров, бури, темных лесов, гор, вольных рек, сырой матушки-земли и др.

Во время обряда «размывания рук», который совершался на 3-й, 9-й или 12-й день после родов, мать и повитуха троекратно поливали друг другу воду на руки и взаимно просили прощения. В Смоленской губ. родильница, кланяясь бабке в ноги, говорила: «Баб, прости меня и в други, и в трети». Бабка отвечала: «Бох тебя прощаить — и я прощаю». Потом бабка обращалась к роженице с той же просьбой о прощении.

Лит.: Листова Т.А. Русские обряды, обычаи и поверья, связанные с повивальной бабкой // Русские: семейный и общественный быт. М., 1989. С. 151–154; Стихи духовные. М., 1991. С. 170–174.

А.Л. Топорков

СКОТОВОДСТВО — основное (после земледелия) традиционное и наиболее ритуализованное занятие славян. Практически все календарные обычаи, связанные с земледелием, включают ритуальные действия, связанные с плодородием и благополучием скота (в том числе кормление ритуальными блюдами и т. п.). К специализированным скотоводческим праздникам относятся первый выгон скота (на Егорьев день), лошадиный праздник (день свв. Флора и Лавра, день св. Тодора у южных славян; см. Конь), коровьи именины (на день св. Власия; ср. Корова), свиной праздник (день св. Василия Кесарийского) и др. Соответственно покровителями С. считаются свв. Георгий, Николай, Власий: последние предположительно заменили в народной традиции языческого скотьего бога — Волоса. Специальные обряды совершались в связи со случкой, отелом, куплей-продажей, доением, забоем скота, стрижкой овец и т. п. В обрядах, связанных с выпасом скота, особую роль играла мифологизированная фигура пастуха. Магическим путем стремились предохранить скот от болезней (ср. Коровья Смерть, Опахивание), от диких зверей, нечистой силы, особенно домового, ведьмы и др. Сами домашние животные наделялись символическими свойствами — воплощали богатство, плодородие и считались одновременно хтоническими существами (конь, коза и др.), связанными с «тем светом»; использовались как жертвенные животные (ср. Жертва, Курбан).

Лит.: Журавлев А.Ф. Домашний скот в поверьях и магии восточных славян. М., 1994.

В.П.

ХЛЕБ-СОЛЬ — сочетание хлеба и соли в быту и в обрядах; обобщенное наименование пищи; приветствие, обращенное к участникам трапезы. Хлеб символизирует полноту доли, богатство и благополучие, а соль защищает от враждебных сил. Ритуальное использование Х.-с. характерно для свадьбы, перехода на новоселье, приема гостя.

У русских в начале и в конце обеда советовали съесть для счастья кусочек хлеба с солью. Не полагалось обмакивать хлеб в солонку, ибо так поступил Иуда на Тайной вечере и в этот момент по руке в него вошел Сатана. Х.-с. лежали постоянно в доме на столе, символизируя божественное покровительство дому и постоянную готовность принять гостяи накормить его. При встрече гостя угощение хлебом-солью не только способствовало установлению дружеских отношений между людьми, но и придавало этим отношениям оттенок сердечной привязанности. По сообщению С. Герберштейна (XVI в.), русский государь во время обеда посылал гостям со своего стола хлеб и соль: «Таким хлебом государь выражает свою милость кому-нибудь, а солью — любовь. И он не может оказать кому-либо большей чести на своем пире, как посылая ему соль со своего стола». Угощение хлебом-солью практикуется до сих пор при встрече почетного гостя, который должен отломить кусочек хлеба, посолить его и съесть.

В «Домострое» (XVI в.) рекомендовалось напоить недруга и накормить его хлебом да солью, «ино вместо вражды дружба». Самый большой упрек, который можно сделать неблагодарному, это сказать: «Ты забыл мой хлеб да соль». «Хлебосольством» доныне называют радушие и щедрость, проявляемые при угощении гостя. Если гость отказывался от Х.-с., то это оценивалось как оскорбительный жест и ему говорили: «Как же ты так из пустой избы пойдешь!»

В начале трапезы хозяин приглашал гостей «хлеба-соли кушать, что Бог послал». Этикетной формуле «хлеб да соль» приписывалось в прошлом магическое значение. Как писал Я. Рейтенфельс (XVII в.), если русские «кого застанут за едою, то они кричат ему священные слова: „хлеб да соль“, каковым благочестивым изречением отгоняются, по их убеждению, злые духи». По сообщению А. Поссевино (XVI в.), слова «хлеб да соль» произносят в конце трапезы в знак ее окончания: «Московиты также считают, что этими словами отвращается всякое зло».

В качестве оберега в дороге Х.-с. брали с собой, выходя из дома, при этом говорили: «Как на хлеб и на соль нет врага и супостата, так чтобы на раба Божия (имя) не было врагов и супостатов» или: «Злому-лихому соли в глаз, добру человеку хлеба в рот».

Хлеб с солью несли с собой при переходе на житье в новый дом. С ними родители встречали новобрачных, приехавших домой после венчания в церкви; считалось, что если при встрече с хлеба упадет соль, то супруги будут ссориться друг с другом.

В приворотных заговорах привязанность человека к Х.-с. выступает как образ любовного чувства: «Как раба (имя) хлеб-соль любит, так же бы она любила меня, раба (имя) отныне и до века».

Лит.: Байбурин А.К., Топорков А.Л. У истоков этикета: Этнографические очерки. Л., 1990. С. 143–144.

A.Л. Топорков